?

Log in

No account? Create an account

dmitry_zamyatin


Метагеография и геопоэтика

"Мы захватываем решительно все, но наша добыча -- ветер". Монтень


Киносценарий
dmitry_zamyatin

 

Дмитрий Замятин

 

К РАЗВАЛИНАМ ЧЕВЕНГУРА

(ИМПЕРИЯ ПРОСТРАНСТВА)

 

Главная тема и идея

Идея геократии – власти пространства, проявляющей в России на всех уровнях мышления и действия. Пространство, его видение и воображение само по себе представляется ключевым мотивом жизни в России, ее действительным "героем". Эмоции, поступки, действия оказываются сосредоточенными в сфере непосредственных географических образов. Власть этих образов проявляется лучше всего в ходе непроизвольного, первоначально плохо осознанного путешествия, когда общение становится мощной формой выражения пространственных архетипов. Назовём его путешествием-не-путешествием, физическое движение и перемещение переходит в метафизический план, когда количество реально пройденных километров неинтересно – важна метафизика мест – эмоциональных топосов. По сути дела, речь идёт о восстановлении давно утраченной связи между Землёй и Небом – так, как это видится каждому из героев в ходе их путешественного общения, обретения состояния путешественности.

 

Сюжет

Первоначальное действие происходит в 2000 году. Трое уже достаточно немолодых (каждому – примерно или около 40 лет, чуть больше, чуть меньше), плохо знакомых друг с другом мужчин, живущих в Москве, внезапно собираются вместе в короткое путешествие на юг России в Воронежскую область. Именно там, по всем признакам, условное место действия романа Андрея Платонова «Чевенгур», увлекшего всех троих. Один из них – архитектор и художник, другой – журналист и писатель, третий – географ. Их интересует само пространство, в котором они надеются увидеть свои образы пространства, символизирующего их будущее. Они едут в путешествие на видавшей виды «Ниве», еще не зная, что их ждёт. Ряд остановок по ходу маршрута становится для них предзнаменованием чего-то необычного. Мельчайшие ландшафтные приметы становятся для них образами пространства Чевенгура. Каждый раз возникают видения – фрагменты самого романа, эпизоды, в которых участвуют главные герои «Чевенгура». Так тесно перемежаются путешествие главных героев и путешествие героев романа – пространства этих путешествий начинает сливаться. Но возникает также и третий слой – истории из прошлого, возникающие в памяти главных героев в связи с событиями их путешествия: это глубоко личные истории любви, взросления, профессиональных неудач, воспоминания детства. Так или иначе, эти эпизоды говорят о пространствах бессознательного, активированных путешествием – «развалины» постепенно возникают. Через мотив развалин, заброшенных руин где-то в пустыне нарастает четвёртый слой – экспедиции к затерянному, засыпанному песками неизвестному городу – где-то в Северо-Западном Китае или Монголии – русской экспедиции начала XX века в Центральную Азию (прообраз – путешествия Пржевальского, Козлова, Грум-Гржимайло). Тут своя драматургия, в чём-то повторяющая отношения главных героев и героев Чевенгура. Пятый слой – события XIII века, когда город был сметен с лица земли нашествием Чингис-хана – могут напоминать финал «Чевенгура» (этот слой может появиться в разговорах и главных героев, и участников экспедиции в Центральную Азию). Классическая развязка отсутствует: главные герои колесят по небольшой сельской территории юга Черноземной России, будучи не в состоянии выбраться из кольца пустынно-пространственных символов (аналог – Бунюэль, «Ангел-истребитель»), воображение оказывается самой реальностью. Единственная возможная батальная сцена – разгром Чевенгура (фрагмент из романа). Трое главных героев, устав колесить, прилегли в небольшой рощице немного вздремнуть, время после полудня, им снится один и тот же сон: руины затерянного города в пустыне, уходящий караван на горизонте.

Эпизод из начала путешествия главных героев: на пути в Чевенгур они заезжают в Белогорье – местность с огромным меловой горой-останцом, которую огибает старая узкоколейка с заброшенной станцией и домиком обходчика. На одной из сторон горы находится православный пещерный монастырь, только недавно возродившийся. Герои забираются на вершину горы – безлесную, покрытую кустарником и пустошами-проплешинами. Блуждая на плоской вершине, небольшом меловом плато, они видят все вокруг, обширные горизонты, извивающуюся блистающую на вечернем солнце змею реки, вдалеке – полосу еще одних меловых гор – пространство скругляется, сферизуется. Остро ощущается первобытная полузабытая пространственность мира – они начинают обсуждать идею геократии, пришедшую в голову географу. Архитектор находит важные слова, говорящие о сути мира как властном саморазворачивающемся пространстве. Спускаясь, они проходят гигантскими зелеными ложбинами-распадками, в которых внезапно оживает энергетика пространства – они чувствуют её ногами, непосредственной ходьбой. Они собираются уехать, подъезжают к монастырю, заговаривают с монахом, ведущим какое-то хозяйственное строительство. Монах молодой, но оказывается довольно харизматичной личностью, рассказывающей о святости этого места. Писатель увлекается и даже первоначально хочет остаться здесь на пару дней – пообщаться с насельниками монастыря. Но соратники торопят его, главное еще не здесь, а впереди.

Ключевой момент (эпизод): герои едут по пустынному шоссе, где-то здесь уже начинается условное пространство действия романа Платонова. Внезапно, как бы ниоткуда, их настигает сильнейшая гроза, струи ливня, заливающие машину и дорогу, непрекращающиеся молнии и гром заставляют их остановиться. Взрослых, много повидавших людей, вдруг охватывает «страх и трепет». Пережидая грозу, они чувствуют себя на границе чего-то необычного, пространство Чевенгура устроило проверку, это первоначальная инициация. Они делятся смутными своими ощущениями и откровениями. Писатель, ведущий машину, одновременно и испуган, и потрясен. Но он говорит, когда гроза заканчивается: «Нас все же пропустили». В этом есть элемент мистики, но не только; они чувствуют, что входят в пространство какой-то глубокой скрытой традиции, которая сама по себе является пространством – самодостаточным, самоценным, самодовлеющим, «империей пространства».

Ещё эпизод: приехав в райцентр, типичный черноземный сельский городок, они снимают старенький домик и начинают колесить по округе. Находят по карте деревеньку Копёнкино – по имени одного из героев «Чевенгура». Деревенька полузаброшенная, грязная, с покосившимися плетнями, бездомными собаками. Слегка оторопев, они выезжают из деревни и почти тут же натыкаются на покинутые ракетные шахты – отсюда в «холодную войну» собирались запускать ядерные ракеты в Америку. Они с любопытством осматривают их, пытаются забраться внутрь – очень глубоко. Воображение разрастается, они обсуждают это как несомненный знак Чевенгура, соотносят с пространством романа. Здесь возникают неожиданные их монологи-переклички, связанные и собственным видением пространства, и со своим самоопределением в мире.

Эпизод из центрально-азиатского слоя: начальник экспедиции, внезапно наткнувшись на остатки заброшенного города, вспоминает вдруг своё предыдущее путешествие в Тибет – когда на пути в знаменитый тибетский монастырь его экспедиция была окружена одним из диких тибетских племен, разбойничавших на караванной дороге. Несколько дней, малочисленные, медленно передвигаясь, они вели более психологическую, чем настоящую войну, с разбойничьей ордой. Он ощущал это как войну с тотально опасным пространством; пространством, одновременно расширяющимся и окружающим, сжимающим тебя. Им удалось-таки ускользнуть, обмануть, добраться до монастыря целыми, однако эта высокогорная пустыня оказалась для него местом опустошения самого себя.

Снова эпизод из основной линии повествования: главные герои приходят в редакцию местной районной газеты (им посоветовали встретиться с редактором). Редактор производит на них сильное впечатление: острые ястребиные глаза, жесткость, бывший военный. Они пытаются спрашивать его о Платонове и месте действия романа «Чевенгур», но редактор оказывается «не в теме». Из местных это почти никого не интересует, Чевенгур оказался вне обыденного пространства. Однако редактор оказался автором интересных статей об Антонове – вожде Тамбовского крестьянского восстания 1921 года. По сути, это было севернее условного Чевенгура, но сам рассказ редактора захватывающ – он перевоплотился в героя своих статей. Неуловимый партизан, Антонов предстает этаким героем лесного болотного пространства – столичные гости заворожены и фигурой Антонова и самого редактора. Они «мобилизованы»: все же, видимо, есть что-то за плёнкой тусклой провинциальной обыденщины.

Возникает неожиданный эпизод (необязательный) из самого глубокого слоя: живой город на окраине Гоби, на дальней западной границе империи чжурчжэней, ожидающей уже нападения орд Чингис-хана. Пока же идут мелкие пограничные стычки и набеги кочевых монгольских отрядов. Начальник город читает письмо из столицы, ясно говорящее, что город не удержать: подмоги не будет, а орды Чингис-хана слишком многочисленны. Город еще живой – идет шумная торговая жизнь, но начальник уже видит дымящиеся руины, заносимые песком. Жители чувствуют тревогу, начинают постепеноо уезжать, бежать, но не все. Уезжает и сам начальник, торопясь в столицу, он оставляет здесь своего заместителя, гибнущего в последующей обороне города. Рефреном идут песчаные барханные горизонты пустыни, мотивы «ожидания варваров» и «татарской пустыни» Буцатти.

По контрасту – эпизод из романа «Чевенгур»: жители Чевенгура готовятся к обороне от неведомого врага. Идут диалоги главных героев, пространство должно защитить город, но оно же и сжимает город пустынным кольцом.

 

Структура

Четыре основных параллельных нарратива: 1) путешествие главных героев из Москвы на юг России, 2) ключевые фрагменты романа «Чевенгур», связанные с путешествием главных героев, 3) воспоминания главных героев, также ассоциативно связанные либо с реальным путешествием, либо с фрагментами романа, 4) русская экспедиция в Центральную Азию, находящая неожиданно затерянный город в пустыне. Здесь между основными нарративами могут быть смонтированы ассоциативные переходы (метанарратив), но необязательно. Переходы возможны как психоаналитические с помощью взаимных сновидений (как у Бунюэля в «Скромном обаянии буржуазии»), но тоже не обязательно. Возможно эпизодическое подключение 5-го нарратива (слоя): жизнь еще живого города начала XIII века на окраине Гоби перед самым нашествием Чингис-хана (своего рода аналог Чевенгура).

Еще один ключевой эпизод из путешествия главных героев: они в который раз едут, обследуя местность Чевенгурья – в поисках каких-то сокровенных примет метафизического пространства. Замечают высокий холм и на нём – какого-то человека. Выходят из машины, забираются на холм, почти на самой вершине – лежащий привольно на траве человек, читающий книгу. Присаживаются, знакомятся, человек неопределённого возраста и наружности, неприметный, охотно отвечает. Оказывается, он читает «Лествицу» Иоанна Лествичника, и ему лучше читать ее здесь – где ближе к небу. Завязывается разговор, упоминается Чевенгур – в связи с небом. Местный человек ничего особенно про Чевенгур не знает, но начинается  речевая  вдохновенная импровизация архитектора, его «ведёт», к нему присоединяется географ. Вдруг географ указывает на видимую невдалеке ложбину между холмами с пятнами-залысинами, лишенными растительности – это карта Чевенгура, очертания, видимые сверху – как в пустыне Наска, только вполне себе камерные. Теперь воодушевляется и писатель, они вдвоем с географом идут туда, архитектор остается беседовать с местным чудиком. Они обходят «карту» (это, конечно, на самом деле следы деятельности овечьих стад, но символика пространства уже работает автономно, свободно), интерпретируют ее, зарисовывают, фотографируют – у них есть теперь «вещественные доказательства».

Эпизод инициации одного из главных героев: они приехали на безлюдный берег большой реки (это Дон). Спускаются пешком вниз к урезу воды, ибо берег крутой. Сумрачно, сам берег выглядит как цепь однообразных угрюмых холмов, навевающих меланхолию в духе Де Кирико. Внезапно писатель уходит наверх, затем съезжает вниз к самому берегу на машине. Спуск крутой, непонятно, сможет ли он забраться обратно на маломощной «Ниве». Двое других честят его, на чем свет стоит. Писатель не обращает внимания и говорит им, что заберется обратно – кто с ним? Никто не хочет. Он садится в машину, заводит мотор на полную мощность, разгоняется и пытается въехать наверх. Несколько секунд кажется, что он не заедет, что он завис и сейчас обрушится обратно. Архитектор и географ с ужасом стоят внизу и молятся про себя. Он все-таки заехал. Вечером они обсуждают этот момент. Писатель объясняет: для него это пространственная инициация, так он преодолел что-то, познал пространство Чевенгура, отныне он другой.

 

Жанровые особенности

Только внешнее сходство с road-movie, по содержанию ничего общего. Практически отсутствуют какие-то резкие действия, присутствует определенная затянутость панорамной съемки, есть близость с жанром психоаналитической драмы, но не по всем признакам. Длинные панорамные кадры часто заменяют собственно общение героев, разговоры могут идти скупо, на ходу. Есть частично костюмная драма (экранизация фрагментов романа «Чевенгур» и русская экспедиция начала XX века), в камерных вариантах на натуре. Это, может быть, необычный психологический, философский, метагеографический триллер-путешествие без нагнетания классического саспенса, обращающийся к важнейшим архетипам сознания – прежде всего, древнего традиционного пространственного архетипа, лежащего уже и за пределами времени (время не тонет, не затерялось в пространстве – как у Фета; оно еще просто не родилось как архетип-образ).

 

Характеристики действующих лиц

Художник и архитектор – чуть больше 40 лет, решительный, волевой, часто неуживчивый, обладает внешней харизмой. Ко времени действия не достиг больших внешних успехов в профессии, подрабатывает иллюстрациями в глянцевых журналах. Основная «тягловая сила» путешествия, хорошо поддерживает энергетику разговоров «по существу». Имеет что-то внутри, что пока еще не сумел высказать.

Журналист и писатель – холерического склада, живой, увлекающийся, любящий разговор «начистоту». Умеет разыскивать небольшие заработки. Состоялся как прекрасный журналист, но мечтает об индивидуальной свободе, карьере большого писателя. Быстро увлекся «Чевенгуром», хотя раньше его даже не читал. Сумел обеспечить соратникам машину и липовые командировки от редакции газеты, где работает. Любит обсуждать идеи и содержание итогов путешествия каждый вечер, но уступает слово двоим другим. Быстро ловит идею и развивает ее.

Географ – скорее, флегматик, спокойный немногословный человек. Ведет дневник путешествия, пунктуален, иногда педантичен. Ему принадлежит сама идея путешествия, но он не ожидал, что его поддержат в этой идее. Очень упорный человек, интроверт, к моменту действия пока малоизвестен в своей сфере. Пытается говорить по-новому о пространстве в своей науке, выходит постепенно к литературе. Часто испытывает неуверенность во внешних действиях «в мире», внутренне довольно раним, хотя скрывает это.

Ключевые герои романа «Чевенгур»: Саша Дванов, Копёнкин, Прошка Дванов. Их характеристики можно извлечь из текста самого романа.

Начальник русской экспедиции в Центральную Азию: спокойный, уверенный в себе, одержимый идеей исследования неизведанных областей Внутренней Азии человек. Военный, дисциплинированный, образованный классически в основном по естественным наукам. В целом образ классического путешественника конца XIX – начала XX века. Представляет мир «позитивизма», но весь его умственный склад постепенно деформируется по ходу экспедиции – когда неожиданно найден затерянный город.

 

Описание среды и атмосферы действия

Среда скорее двойственная: ландшафт и колорит южный, пустынный, постоянная жара, перемежаемая грозами (южно-российские эпизоды), обычная сельская местность, окрестности Среднего Дона, холмистые распадки и обширные водоразделы. В то же время ощущение чего-то спрятанного, ненайденного, таимого. Идет поиск чего-то, что трудно или невозможно назвать, нащупывается какое-то новое пространство. Это и хичкоковский саспенс, но без резких внешних событий и толчков (что-то по атмосфере близкое к «Сталкеру» Тарковского). Идет постепенное нагнетание пустынности самих происшествий, речь все больше обращается к каким-то внутренним ландшафтам (воспоминания главных героев, параллельно – идущая своим ходом экспедиция в Центральную Азию). Пространство, искомое и не находимое – главный герой фильма – самодовлеющее, пустынное, водораздельное, «нагорное», но без полной утраты коммуникативного начала, как в фильмах Антониони. Пространство само становится коммуникацией, а нескончаемое, неостановимое, «закольцованное» путешествие главных героев означает лишь тонущее в пространстве время-сегодня: они уходят в будущее благодаря оживлению, пространственной анимации своих воспоминаний. Тут есть соблазн использования идеи метемпсихоза при связывании всех слоев-нарративов («переселение» одних и тех же героев при переходах от одного нарратива в другой), но лучше поймать на всех уровнях идею расширяющегося пространства – великого, бесконечного и максимально надёжного.


Парижский словарь московитов-3
dmitry_zamyatin

макраме тацита

 

 

* * *

сикось-накось

накипь изб

в пене улиц

пиццикато

паутинкою сельцо

стынет дико оцелотом

 

* * *

запятой божьей

корова стельная в ельнике

прикноплена

а

ладушки ушлые

жучкой дворовой

в лето ворвались

бубликом м/лая

иссиня

шутя

 

* * *

расколота сроками

разъята ятями

скифская радуга тащит

своё

макраме

тацитом

 

* * *

варум каравана

прилип лавашом

в сиваше разграфлённых глаз

 

не

благородным вараном

вихрево наше сияние

урева вихор)

и

 

хрематистика

лижет

плывёт

нагишом (бугор)

 

* * *

советником водоворота стекла

взглядом

фёклы жеманной

же не манж па

сис жур

на разлёте сосны проржавевшей

ты ликуешь

растаяв

ликург большеокий

 

зарозовев

 

* * *

под рапидом дезодорированным

погони акцией белокочанной

рагу вишнёвое

мелеет

 

и

 

(еле-еле)

 

линейкой хлещет юркий чиж

 

* * *

улыбчивая

хризолитом реешь

деконструируя морозный хлам

яванской пассией саднишь

как патронташ свой

ждёшь

 

машук

 

* * *

трубочкой скручивая тронхейм

розовое зовёт

пропеллером

 

элеронами

бочкой уточкина

фьорда кружевна капель

 

моревной виждь

учась

 

 

* * *

розверни розвальней

звередиском вечерним

плато слёз жестяных

в узел стянутых люто

 

заломивши редедю ветвей

шаром россыпи ссыльной сипишь

севастополя дальнею плотью

опространствлен

засинен

стеклян

 

не угрозой опаловых роз

мезозоем растений литых

расчерти исихазм голубых

чуть припущенных

масляных

лоз

 

* * *

звука кубик занемог

сиреневой рассвета пачкой

 

на магадан

бани рычаг

дальше –

коман са ва

 

прорезь письма

та же тесьма

 

шаром

грустный лакан

 

горечь луча чага хранит

он – нам вьетнамом дан

 

* * *

мой авиатор распилен

рыбой малевича

евича

чо

адамом пространства

накрыт

 

и только крести

аптекой висят

торопя белизну ямала

алою милой ламой

 

 


Парижский словарь московитов-2
dmitry_zamyatin

учкудук улицы

 

* * *

пиндарствуйте

оды и трубы

мокрядью рядна городского

промачиваясь синьяка

жёлтою синью

 

дворовая накипь небес

накидки ландшафта без

дичающей улицей

лыбится

 

пары

рассечённых дышл

стреляют уймами

пройм и дыр

падают займищем

и

рыдают

урочищ и просек рыдванами

 

 

* * *

подворотни угольный всхлип

черешней ахнул и

мельтешнёй

 

ступенек хрупкие плевки

налево хлебом разломились

 

заката сечка не читалась

лишь (в)охрой ворон отчеканен

 

как баб и эль

мандеб

пролив

 

* * *

ты пережил молнию лошади

в динамо машине радуги

где козлы сминаются с женщинами

 

претерпев

переливы леже

рыбою ар деко

 

хлебом семи ущелий

сложен парижский словарь

московитов

 

обесчещен как

мать

нежнолистных гроздий

 

(чиня

ночью лучизма

чулки)

 

* * *

окорок never more

мясится фабрик окурками

в недрах танталовых

красного

 

раком хрипишь велосипедным

и

цветёшь партитурой

вывесок

 

* * *

верчение ячеистой

лузги города

учкудук пористой улицы

пасть растащена жёлтым

ёлкой синего скользкого воздуха

 

* * *

кракауэр

и эр уррибе

сезар над римом встал римейком

стропилами

мольбой уэрты

ао

как рты

тиранят                         э

 

 

пожар в городе

 

оконный фонарь пейзажа

полотнищем плещет и щурится

как пламя

плашмя охотится

шалавой

веленевой лавою

 

застигнув елену испуга

угаснувший парус углей

топорщится ветра скелетом

 

 

* * *

перчаткой набережной

в муфте

потерян город

(гланды теребя)

 

и бредят

меха рёбрами

 

авто и

ландо

 

 

порт

 

рамапитек порта

мачтами выпер упитан

 

несть сутенёров снастей

тикающих стрёмой утра

 


Парижский словарь московитов-1
dmitry_zamyatin

ПАРИЖСКИЙ СЛОВАРЬ МОСКОВИТОВ

 

Дмитрий Замятин

 

немеркнущий глаз

 

* * *

ни овал алетейи

ни тейпов гремучих змея

не

залатают

(с)танковой утварью

вопли пленных холста

обвалованных пылью молений

 

* * *

я

в яйце

запеленуто туго

угу карандаш шипит

красный скрипит углом

ума расплескав коробок

 

* * *

клином клюна не-

рукотвори

 

падежом рождений и вин

дай мне немеркнущий глаз

 

сломанный зубьями имени

 

* * *

костыль кувшина мотылём

на вызов тянется врачом

и гипса взятые редуты

окрашены усмешкой мачо

 

* * *

гончарная ересь идола

кофемолкой малюя ирис

сотейник врачует молча

учуяв

и

явь

и

опасность

 

* * *

ус(т)ами трости золочёной

намёк салатовой ладошки

 

латунный сотник разошёлся

чернея честною черешней

в латуке глаза удалого

 

* * *

шмат мата

 

жирен смешком

нефертити

 

* * *

фр

как яблоко гудит

локомотивом жжёт и пашет

и утюгом опущенным паштет

на скатерти медвяной

бл

 

* * *

каруселей влажных салака

леером вея

яром

урусом

жаря мотель

(тель кель)

доколе стаканами сели

канают романсы

в боржом

 


Письменности
dmitry_zamyatin

Контрписьменность. Её грязные разбегающиеся потёки обещают животворящую архаику – вновь и вновь. Я вижу очертания убегающих оленей, крики загоняющих охотников, высоко поднятые дротики и копья. Письмо убегает от самого себя, оно и олень, и охотник. Белое пространство предполагаемого листа бумаги, или же кожи либо пергамента, глиняной таблички иль деревянных дощечек – белое пространство есть пустота письменного знака, его несостоятельность. Письменность разбегается, еще не сотворив самой пустоты. Чернеющая в сумерках тушь требует дальнейших разводов, размазываний, темнеющих продолжений каких-то образов.

 

Арсенал хирургии письма включает в себя множество крючочков, дозволяющих и позволяющих наметить тонким пером, ручкой тщательно отточенную мысль. Само слово придерживается этого невидимого русла текущей точности, образцовости, академичности. Рука в крахмальных (естественно) манжетах нежно движется над бумагой, продолжая мыслить не себя, но всё ещё целиком не представимое здесь, в грядущем тексте, тело.

 

Движения заставляют меня вздрагивать. Их потайной смысл нелепо-фокстротно является берлинским андреембелым. Но они, эти движения, пытаются изобразить огонь, может быть, пламенеющее письмо. Они кривляются, подпрыгивают, приседают, хорохорятся. Они, в конце концов, переворачивают всё пространство письменности.

 

Китайское стихотворение обнажает письменный каркас бытия. Возможно, он непрочен, бумажен, опять-таки – пустотен. Иероглифы падают или плывут, спускаются на парашютах. Они часто очень решительны и непосредственны и подменяют собой жизнь. Вот чье-то лицо с полузакрытыми глазами, вот ветряная мельница, тут же кто-то вежливо приподнимает шляпу, здесь неспешно скользит лодка с высоченным гребцом. Но о чём само стихотворение? Это пение, зудящий звук пространства. Округлый образ каллиграфического пути лишает меня надежды на сокровенность письменности.

 

Три иероглифа, слишком быстро написанные. Ох уж эта очевидная импровизация влажного юга! Они претендуют на неожиданную карту письма-навигатора, письма-ориентира. В них есть точность вычисленной здесь-и-сейчас пустоты. Но что же тогда находится за пределами пустоты?

 

Струящийся свет завитушек, росчерков, вращений, змеящихся утолщений, кружений. Бог находится там, внутри вращения и танца письменности, он сам по себе орнамент бытия. Имя Аллаха невозможно постичь духом и буквой, оно между букв, струящихся пространством стрекочущего, шипящего, разрастающегося письма, устрояющего пути, минареты, купола неспокойного в своём неустойчивом величии неба.

 

 Приуготовления к сладостному почерку с филигранным нажимом. Прекраснейшие прописи неважно какого текста. Письменность слагается из волосяных и соединительных линий, мостящих порядок пространства. Нужен ли талант, чтобы засечь место только своего письма?

 

Тончайшие струны музыкальной речи, наброшенной на электронный этюд письменной вечности. Кружочки, треугольнички, палочки, направляющие звуки в тоннель  незаметных последовательностей. Расчерченные видения графических узелков, каких-то кубиков пиктографического детства. Партитуры суетных, встрепенувшихся, взъерошенных ландшафтов, птицами усевшихся на нотных проводах. Фрагментом Бетховена глядят запятые, точки, многоточия, вскрики, письменности.

 

Игрой полустертых арабских цифр логически зыбятся эльзевиры редчайших космографий. Они числятся по ведомству внутреннего письменного осмоса – шевелящегося, круговращающегося, взаимопроникающего. Вот так наивные человечки изображают вдруг сон, внимание, игру, равнодушие, горечь, переживание, смех. А то внезапно как будто расстелется, заструится простыня с письменами, с картушами, с чертежами. А за ней – ничего.  


Буквочки нечаянные
dmitry_zamyatin

Гуляния-заблуждения букв по снежному полю. Отчаяние "р", самодовольство "с", неуклонная твёрдость "д" и какая-то легковесная глупость "е". Окно горизонта было раскрыто настежь. Хаотические перемещения невозможных слов и абстрактных чужеземных логосов.  Какие-то слоги стали утверждать себя за счёт других, пухнуть, полнеть, разрастаться. Белое предложение стало уменьшаться. Но о вразумительных строчках говорить было рано. В сущности, поле осталось почти тем же, изменения были минимальны. Лишь только окончания не начатых образов блазнились буками.

 

Типография есть повторение буквенного барокко. Массы букв слетаются тучей, они чувственны и навязчивы. В пене страсти они теряют порой ритм, громоздятся излишними алфавитами. Черный, белый, иногда красный – для разнообразия. Большие кубы, случайные закругления, чистые формы вороха стрелок. Стрелки смыслов могут безмятежно переворачивать литеры, играючи баюкать нарождающиеся книжки. Золотые сечения циркулем распятых фигурок – людей и букв, смешанных Леонардо в его незабвенной перспективе. И ты укажешь мне на непонятные письмена – древние, как всегда, и таинственные. Твой взгляд будет мечтателен и направлен в сторону, за пределы любой буквы. И мы видим победы старинных рукописей – запутанных, с многочисленными примечаниями на полях, налезающими друг на друга. Мнимые геометрии знаков, черточек, рун молчат и лишь вздымают вверх свои ручки-загадки. Аббат Бартелеми, Шампольон, Кнорозов отдыхают в своих креслах, закинув нога на ногу, несказанно уставши. Неслыханно длинные письма писались гусиными перьями, и покорные буквы ложились пыльными вёрстами откровений. Бесконечный лист бумаги рулонится и рулонится беспрерывной точкой, свинчаткой пытающейся ухайдакать шрифт за шрифтом. И вот поеденные жучками, одетые в кожу пожелтевшие крапчатые томики, мечтающие о веленевой бумаге, прячут узенькие-узенькие буквы. Они живописно набросаны в кучу, и любой антиквар ужаснется этой картине, буквальному буквенному натюрморту. Но самые красивые буквы раздвигают границы карманного формата, они вылезают на поверхность удобоваримых произведений и летят, летят прямо в глаза озверевшего библиофага. Готические буквочки любили Альда Мануция, но он предпочитал "италику". Заострённые впечатлительные значочки идут под нож неуклюжего печатного станка.

 

Меланхоличный болезненный монах переписывает осторожно древний-древний манускрипт. Он тщателен, хитер, изящен и усидчив. Иногда, правда, он мечтает об идеальной книге – той, в которой буквы и буквицы столь красиво оформлены, что становятся тождественными самому смыслу начертанного стилосом текста. Позади него, в неясном дверном проёме, время от времени что-то поскрипывает, да с ближайшей к скрипторию колокольни слышен беспорядочный безбуквенный птичий гомон.

 

Мифологические персонажи каллиграмируют сами себя – то ли на папирусе, то ли на пергаменте. Буквологические рыбы, литерообразный то ли Протей, то ли Персей, зловещая буквософическая Горгона. Капитальная рустика коричневым суриком брезжит небесными телами синеватых и серых оттенков.

 

Сердце буквы бьется красочным инициалом. Вот арабская вязь любовных песен, закрученная кровоточащим пером ревности. А вот и священное письмо безмятежной глянцевой иллюминации – Карла Лысого принадлежность.

 

Трещины на могильной плите зачёркивают крест накрест монументальные имперские латинизмы. Греческие земледельцы пашут уставным письмом плавных и мягких буквенных борозд. 99 имён Аллаха грезят птицей поистине райского каллиграфизма.

 

Мощь воды критикует слабое слово. Игральным кубиком блестит нефрит, краснеющая печать запирает иероглифы сна и печали. Как они переговариваются, как они дружат, как обозначают то, что символизирует не буквы – образы? Рекой чёрточек, прямоугольничков, галочек течёт речь-хуанхэ.

 

Писцы собирают урожай власти. Они владеют иератическим письмом – теми буквочками, которые юродиво, шутами, пляшут – изображая изгибистые линии властных велений и дум. Имена богов читаются напряжённым взглядом, уходящим вглубь свитка.

 

Расцветающий литерный знак водяной лилии. Расцветающий танец бустрофедона. Человеческие и птичьи головы смотрят друг на друга – они уверены в священной красоте буквочек загробного будущего. Кто-то пришел в мир и что-то сказал. Неумолимое движение скарабея, говорящего о "Книге мертвых".

 

Клинопись останавливает сбор речевой дани. Могущественный царь утопает в полуразрушенном рельефе глиняных табличек. Стержень письма передаётся мельчайшими зубчиками, клинышками, клювиками, колющими пристальный взгляд.

 

Несколько чёрточек, падающих с неба, означают "ночь". Две скрещённые линии означают "вражду". Две параллельные линии означают "дружбу". Треугольник, смотрящий вверх, означает "судьбу".

 

Окаменелости забытых смыслов. Продырявленные камешки сгинувших бедствий и богатств. Расходящаяся трещина, обнаруживающая щель внимательного глаза, умещающего все возможные буквы, буквицы, буквочки, алфавиты, иероглифы, просто пустоты, пещеры внутри бытия.


Барахтаясь в барокко
dmitry_zamyatin

БАРАХТАЯСЬ В БАРОККО

 

Испытывая давление водяной пластической формы, сомневаясь в напряженном марионеточном пейзаже разряженных придворных; наконец – беседкой и тенистой листвой струясь, лиясь, как ниспадающая в туманную даль терасса. Сеть аллей, суть холмов, лестниц, бордюров подробно членит пространственный театр, однако партер разнороден, криклив и одновременно куртуазен. Фонтаны блюдут текучую геометрию сна, в котором хаос прикрыт таки римской тогой.

 

Городские артерии затоплены бескрайними площадями, а настойчивый ветер сметает средневековую затхлость брусчатых закоулков. Нагромождения колонн, ордеров, лепнин расширяют окно в сад распавшегося платонизма – планы и карты его множат жизнь внешне правильную, фасадную, позолоченную. Проемы, игрища украшений, гнетуще-изящная симметрия  псевдосакральных пространств – танец пейзажа переходит в сражение торжествующих пилястров, драпировок и арабесок. Мавританский гротеск, женщины, позирующие оторопевшим чудовищам, желтеющая тяжесть нависающего орнамента. Слияние вычурного картуша и выставленной напоказ судьбы, вернее – подвижные линии жизни образуют кинематику орнаментального человека, человека-рокайля, упрятанного надежно в сердцевину раковины-судьбы. Любовь и вязь с листвой, трофеи с камешками и легчайшее забытье воздуха.

 

Наверное, холод неслыханных в своем золотеющем просторе интерьеров отдаляет от меня фантазии тончайших текстур и образы помпезных пленок, поверхностей мраморной плесени. Голод гладкого и ледяного паркетного блеска. Божественное совершенство пойманного, рассеченного и размещенного света.

 

На балконах какого-то другого бытия возможна новая единица измерения – бернини; один бернини, два бернини и так далее. Пространственные отсеки аффектов-вспышек, задержанных глазной сетчаткой, да так и остановившихся в дежурной вечности. И, может быть, плодоносная и густая тень решает за нас, устремляясь за восходящими в зенит благой вести куполами, зависающими щедрой щепотью круглящегося небесного свода.

 

Палевый квадратик неба, в котором уютно расположился ангелочек – он сосредоточен, высунут язычок; он творит что-то забавное, смешное и неприличное. Но вокруг – строгость условных олимпийских ракурсов, картонная античность, прикрывающая символы и знаки чьей-то большой игры – игры, ограниченной гранями шутливого грома, излишне выпуклым и оттого нестрашным гневом вышнего небожителя. Ангелок забылся, да и я тоже.

 

Столь мягкий и податливый камень, натекающий тяжелыми складками портьер или штор. Сколь много невидимых сколов, засечек, царапин, прячущихся меж складок самой пустоты – пустоты, лечащей змеиной узорчатой лаской, течением блистающей неподвижности. Тишина тачает здесь течи неучтённого тенью света.

 

Вновь крылатое создание, притулившееся возле угловой колонны внутри храма – нет, огромного воздушного шара, предполагающего путешествие в вечность. Оливковая ветвь, драгоценная пластинка архитектурного чертежа заоблачных чертогов, указующие персты. Слишком много цветов и позолот, отдающих прахом и перстью ежеминутных забот и тщеславий.

 

Как сосредотачивается, приближается ко мне пространство, да так еще неслыханно быстро! Оно насквозь угловато, неуклюже – как бы оно ни пыталось показаться невесомым, нежным, занятным. Оно хочет обхватить меня заискивающими закоулками, шарнирами ниш, частящими проёмами, даже тянущим ко мне свои руки медно-сухим плющом.

 

Но куда идут эти лестницы, поднимающие, опускающие гипсовые волны или же тяжелые ткани набегающих образов – теснящихся и исчезающих? Во всём этом волнует прежде всего жадность мрамора, сводов и арок, чуть что возникающих бордюров и балюстрад. Неясен только исход стёртых ступенек, секущих темнеющие истории забытых дверей, проходов и выходов поперёк.

 

Не бравировал бы я ложным классицизмом голубеющего оскала каллокагатии, даже каллиграфией капителей, осторожно придерживаемых кукольными силачами, не стал бы хвалиться зазря. Листочки и розетки, растительные завитушки и орнаменты расслабляют точный и острый нож внимательного глаза, но и они же жёстко членят, районируют небосвод, не падающий лишь благодаря благостной и призрачной слепоте часовых избыточного декора. Режь жар южного жира пространственной глубины, вытягивающейся головизной стекленеющей рыбины оплывающего, цепенеющего бытия.

 

Так вот как может раздвигаться сплошной лес триумфальных колонн прямолинейного смысла: лишь аффектированно привставшей фигурой в римской тоге, творящей миф воздуха, вертикальной легкости, стройной оперной трагедии. Застывший статуарный жест занимает ровно то место, которое предназначено для демонстрации божественного отсутствия – остальное же грезит явно не местным откровением. Угроза слишком человеческой чрезмерности уравновешена метричностью запасных и забытых пространств домашней неприрученности, кривоколенности – попросту тесной теплоты.

 

Висящие стеной сатиры и сатирессы в гирляндах и венках с театральными гримасами кажутся только рельефной книгой топографических мемуаров, призванных запечатлеть неумение, недоумение, заумь языка косноязычной сопространственности моря, горы, острова, реки. Пространство как эмблема самого себя – не может ли таиться такое в усмешке псевдоантичного полубожка? Тогда и испещрённая барельефами и скульптурой стена – лишь жалкое предместье того пространства, что спрятано ней, за ней.

 

Взгляд наискосок, снизу вверх отцифровывает, сканирует аккуратные плиточки, выступы, полукружия, нервюры, антаблементы, сливающиеся в шедевр неукротимого стремления к отдалению, дистанции. В сущности, место здесь не важно – место, собственно, оказывается не здесь; пространство празднует здесь свою праздность, тотальную пейзажность, "зарисовочность". Я окружен нависающей отовсюду прекраснейшей пространственностью, но что-то тревожит меня: я не вижу места, где я нахожусь – космос окуклившейся архитектуры утверждает атопичность своего бытия. Немигающие мёртвые глаза белеющего светового потока направлены поверх и вверх от места, ждущего и жаждущего пространства ландшафтной жизни, поэтики травяных желаний.

Tags:

Вопросы к Пикассо
dmitry_zamyatin

ВОПРОСЫ К ПИКАССО

 

* * *

когда ты тонкой шеей отчаянья

глядишь

гладишь

ломкие кораллы разлуки

я становлюсь древесным слепым кольцом

каменеющим

желтеющим

забывающим

 

* * *

три несомненных глаза

несомые двойным носом

единым сном слова

впрочем

чем смотреть мимо собственного лица

нарисуй мне

звенящую линию зноя

 

* * *

в лоне востока обидой делясь

представая

жарой комаром бирюзой

как выбрать

неспящие игры пажей дурачков

на гуще ночной

щекотливой

гадая

 

Экфрасис

 

амазонка

застывшая задумчиво

амазонкой

чудес эротической зоной

донельзя

лук мощнодревесный напрягшая

 

стой

 

жестом поникшая разом

мангровым лесом глаз

тысячью плато

двигаясь

 

* * *

превращения вращения

слишком тяжёлых рук

угнетающих тело судьбы

дырчатый воздух звуков глазастых

облитых нескромною жидкостью тени

и кто-то

раскисшим пятном дон-кихота

пронзает события тощую супесь

 

Коррида

 

коррида набычилась

померкшей синей луной

торрерос цветёт

уклончивым силуэтом

жёлтые краски и ласки

секущие грохот арены

растают растущей звездой

криков чернеющих крови

 

* * *

умная мягкость отрубленной головы

войлоком летящей в

острый угол чьей-то надежды

чьи вежды распластаны

влажным подобием крови

 

* * *

мечта и ложь на ложе

возле спящего минотавра

владеющего сталью насилий

 

но сердце умирает позже

чем страх и ненависть

в лас-вегасе

 

* * *

добрая морда задумчивого тела

поднявшегося на дыбы удивления

недоумения

склонившегося на опушке

скопом нечаянной ереси

стекающей

завтраком на траве

 

* * *

вполоборота

единственная тень

судороги соития взглядов

безумие линии

падающей ножом

заточенного песка

 

* * *

карамель залесённых подмышек

удивлена наивностью верхней до

до белизны бесцветья

и сока сосков малины

 

* * *

три гримасы каменной жары

цветущие вопросом

нагретого сверх меры средиземноморья

среди

чёрной зелени треугольников и

ромбовидной голубизны

 

* * *

лицо стреляет нотой ре бемоль

границей ночи клавиш

ограняя лето печальных тропиков

невидимым румянцем

умирающего

антика

 

* * *

три грации внутри сосуда

непредвзятого секса

стыда

обнажённого месту ничто

 

и крупинки рассыпанных глаз

висят воздухом зелёного винограда

 

* * *

внимательнейше соскрести налёт памяти

увидев

прекраснейшую скульптуру сна

окунувшуюся в случайную бессонницу ветра

и черепицы

отведя колено чужого бесстрашия

безрассудства

 

ты

остановивший кольцо домашнего космоса

 

* * *

покажи ему меч облака

хвостатое существо доверия

грустно вперёдсмотрящее

проницающее

кружева и листья

падающих окон безумия

 

* * *

чья-то испуганная война

поднимающая свечу

минотавромахии

бегущая

неуспевающим телом страха

лишь краткий взгляд обнажённой дхармы

рассеивает сито

чудовищного дождя

плоской злобы

дыхания

 

* * *

покатая линия страсти

задумчиво облокотившаяся

на параллелепипед надежды

 

жуть треугольных грудей

маяком паутину секущих

внутренних усилий

слепнущего утра



Около настоящего
dmitry_zamyatin

ОКОЛО НАСТОЯЩЕГО

 

* * *

сальная празелень зала медвяного

прозелитом сада

зело обиженного

жжёного жизнью

разговорцем навскидку

речным суматошным

адом

 

* * *

водяной лилией лени

лутосней

крутясь под луной

обинуясь

яром крутым иль

иль-де-франсом кружений чумных

лалом лыжни чуть живой

сломан овражек ручья доломаном

дождевого плаща леденцом

обихожен плашмя

и пашней затерян

вдрызг

 

* * *

уралом рая я летал

и-мейлы посылал бажову

и гнётом сказов нагнетал

пустотную горы ендову

 

данила-мастер говорил

не верил камню-самоцвету

и ангел не запачкав крил

сживал приказчиков со свету

 

мне водной темени жнивьё

как дхарма сумерек и сада

как оскользь жала звука ё

скорбящего пером де сада

 

оратай долбит сей урал

ату его кричат шахтёры

и медь хозяйки заиграл

как ё и я шихан природы

 

* * *

когда ты наголо обрящещь

гранит и щебень речи родной

эбеновое дерево

словарного сока

даля

защемит жимолостью

и холодной телятиной

елены молоховец

 

* * *

гладкая вода пауз

узилищ лужёных обмолвок

ускользающими обмылками баркарол

плюхается бархатом

набережных

 

* * *

суженый железу

жилам и слоям

хрящевины суфле уральской

зудит

разлагаясь

увалами мятыми

вкось

 

* * *

щиколоткой косточкой

ливня случайного

эль вильнула лисицким

битвой на сити скукожилась

скувырнулась

села на ветку

юля

как ляля

 

* * *

прежденебесное состояние сна

стояние я

ждущего рези и млека

влекомого басней и снулой

рыбой

                                            

и баритон утонувшего детства

жалел меня лакомством

млеющим

жарко и липко

 

* * *

распластанная тень

уютной молекулы азии

путестанами турок пленных

скулой обернувшись кулана

линяет уланов кривою усмешкой

шатая тебриз

акатуй

бадахшан

 

* * *

хлопает лапает лопает

поёт пьёт бьёт

мудреет леденеет утрет

реет греет солнцевеет

ить твою

за ногу

 

* * *

раннее меццотинто гор

рдеющих лоном ущелий

щёткою птичьих высот

цок

цок

чок

 

 



Кьяроскуро
dmitry_zamyatin

КЬЯРОСКУРО[1]

 

* * *

(с)нежная колкость искрящихся световых точек

обретающих лимонные ретирады

кленового углубления

осени

 

* * *

к подвижным изменчивым сферам

чьи-то ниточки тянутся

лыбятся зыбко молекул скулы

норою крота

обрываясь

 

* * *

начало мира записи и начертания

как место утверждения места

столп

стёршейся горизонтали

зондирующей

ослеплённой рукою образов

вертикали речной сшибающей с ног вечности

 

* * *

леуной

летаргией

лесом

как каргопольских львиных гроз

ополий юрьевых опарой

струится селезень желёз

 

* * *

летящим жёлудем надежды

луной и рощей безутешной

и шорохом каких-то кущ

щенячьих вежд и

 

кто-то там

нащупал счастье по углам

и холод угличский

кровяный

оврагом вякает глухим

 

* * *

литая жалоба предместий

и

пастернаком вход вчерашний

нетающая жажда

книгой

закрыть и рой и улей лета

 

* * *

родославля ленивое месиво

соло тиунов

дворни небесной

сиволапою дщерью деревни

евой грязи и розою грёз

благославлем и

ризою

зов

 

* * *

лимонная густота

городского олова

божественный тот

монадою улицы стынет

лай

ломкого воздуха

виснет

рухнув затем

 

пьетой монастырских глаз

багровея

 

* * *

оправдание чёрного

золота площадей

остриём щадящим                зудящим

емлет блеск

и

льянос империй

овса и льна

во всей влаге слов их

и царств

азиатского эллинизма

 

* * *

сквозящая осень

нежной оторочкой бытия

золотящаяся

 

* * *

распавшись нежностью горбатой

силеном дождь

(до крыши жаден)

в нощи свища

глухой избранник

плащом и

 

манит                         падме хум



[1] Кьяроскуро (итал. сhiaroscuro – светотень) – один из видов цветной гравюры на дереве, возник в Италии в первой половине XVI века. В процессе создания кьяроскуро использовалось несколько деревянных досок (как правило, не более 3-4), каждая – для отдельного цвета. После того как доски были готовы, приступали к процессу постепенного печатания каждой доски, и в итоге получалась цветная гравюра, мягкая по тону и лаконичная по композиции.